Виступи на суді підсудних Pussy Riot.

 СЛОВО МАРИИ АЛЕХИНОЙ И НАДЕЖДЕ ТОЛОКОННИКОВОЙ

«Начался допрос Марии Алехиной.

Судья: «Вы признаете себя виновной?» 

Алехина: «Конечно нет! Но я признаю себя участницей Pussy Riot. Наша группа была создана в октябре 2011 года, когда Владимир Путин решил снова стать президентом. Стать, а не избраться. У нас открытая группа, участником может стать каждый. Все придерживаются разных взглядов, но мы сходимся в одном — мы не приемлем авторитаризм и верховенство власти Владимира Путина. Любое высказывание имеет форму. Панк-группа предполагает неожиданность выступлений, бедность языка как самоиронию. Мы любим и ценим абсурд, но это не значит, что можно рвать «срань господню» на две лексемы и обвинять нас в оскорблении бога, даже в рамках восьмитомного уголовного дела. Балаклава — это не бандитская маска, это образ, политика, как и яркие цвета наших платьев. Большая разница между критикой и ненавистью. Критика необходима. Но протест не равен насилию. И мы не хотели противостоять злу насилием. Мы очень сильно желали быть правильно понятыми. Но форма панк-молебна оказалась неприемлема для части людей. И я признаю, что это этический проступок. Мы не предполагали ни того, что наше выступление травмирует кого-то, ни уголовного преследования. РПЦ монополизировало высказывания о Боге. Мы много раз пытались объясниться, но федеральные СМИ беспрестанно клеветали на нас, при том, что недопонимание было с самого начала, злость росла. Мы превратились в козлов отпущения. Но я хочу знать — где моя ненависть? Ни один из потерпевших не указал, что я была агрессивна. А Виноградов даже описал меня как «унылую». Я признаю, что совершила этический проступок. Но вы хотите, чтобы я признала себя в уголовном преступлении по мотивам ненависти! А ненависти нет и не было. Жалко, что вы этого до сих пор не поняли».

Адвокат Полозов: «Был мотив ненависти по отношению к православным верующим?»

Алехина: «Нет. Но я не совсем понимаю, что такое «социальная группа — православные верующие», как она сформированна? Меня обвиняют в квазинасильственных действиях. При этом насильственные действия совершаются со мной. Я сижу с 3 марта, за этот время со мной проводилось 4 беседы, в том числе с оперативными сотрудниками Центра Э. Они угрожали мне, упоминая моего ребенка, что абсолютно недопустимо, как мне кажется. Ко мне приходил человек, уговаривал меня отказаться от услуг моего адвоката. Говорил обвиняюще: вы — наследники диссидентов. Я ответила, что горжусь этим».

Судья Сырова: «Чем?»

Маша: «Продолжением традиции диссидентства. Все действия следствия, все эти беседы были направлены на то, чтобы исключить из дела политичесткую составляющую. И суд это зачем-то продолжает». Об обстоятельствах панк-молебна: «Я зашла в храм в верхней одежде, с покрытой головой. Вошла в претвор, затем в зал храма. Никаких диалогов с охранником храма не имела. Перепрыгнула на возвышение, надела балаклаву, начала петь». У прокурора и адвокатов потерпевших к Марии Алехиной вопросов нет. 

Начался допрос Надежды Толоконниковой. «Наша группа образовалась, когда на съезде партии «Единая Россия», похожем на съезд КПСС даже стилистически, было решено, что следующим президентом снова станет Путин. Цинизм этого решения потряс многих, потряс тех, кто относил себя к политике, культуре, искусству. Меня возмутили слова Патриарха о том, что «Путин исправил кривизну истории». Это высказывание было похоже на слова Суркова или Кадырова о том, что власть Путина — от Бога. Тогда я не знала, как изменится моя жизнь. Что 4 марта я буду голосовать в ИВС на Петровке и паралельно ругаться с начальником изолятора, требующего, чтобы я прекратила голодовку. Меня здесь попрекали наличием двойного гражданства — тем, что я не хочу жить в своей стране. Но для эмиграции не было лучшего момента, чем осень 2011, когда стало понятно, что страну ждет 12 лет строгого режима. Я не рассматривала сценарий эмиграции. Я могу дать этой стране много полезного в области искусства и философии. Многое в нашей группе взято из панк-культуры в том числе, образ матери панка Нины Хаген, которая сейчас передает нам слова поддержки. Резкая хореография, яркие платья и яркие колготки, контрасность — это признаки панка. Сейчас нас обвиняют, что все это было сделано для усиления оскорбления верующих. Но то же самое мы делали на крышке спецприемника №1, в метро, на крыше троллейбуса. Панк — это неожиданные появление артистов. Место нашего концерта определяется в дискуссиях. Еще существуют традиции акционистского искусства, появившегося в 60-70 годах в Европе. В России это искусство развивали группа «Коллективное действие» и «Мухоморы». В 90-е годы — это Олег Кулик и другие. Я понимаю, что есть люди, которые не воспринимают «Черный квадрат» Малевича как искусство. Но это вопрос к специалистам. А наш панк-молебен специалисты отнесли к искусству.

О событиях в храме: «Сама песня звучит 1,5 минуты. Мы выступали 30-40 секунд. При этом, так как вся аппаратура сразу же была изъята, выступление фактически не состоялось. Мы успели проскандировать один куплет и спеть часть припева. Мы спели «Черная ряса, золотые погоны…» — о слиянии КГБ и церкви. «Все прихожане ползут на поклоны…» — о том, что Патриарх, используя свой духовный авторитет, заставляет верующих подчиняться, например, в политике. «Призрак свободы на небесах…» — об усилении авторитаризма в стране. «Гей-прайд отправлен в Сибирь в кандалах…» — о законах против пропаганды гомосексуальности, принятом в ряде регионов. И мы проскандировали «Срань господня!», что является калькой с английского «holy shit», употребляется в значении «Какая неприятность!». В данном случае это относилось к слиянию власти и церкви. Еще мы начали петь: «Богородица, стань феминисткой!». И это не противоречит христианству. В Послании Павла сказано: «Нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе». Это не богохульство, это ясно, если просто вчитаться в текст. О нашем молебне высказывался священник Яков Кротов. Он сказал, что форма молитвы нетрадиционна для средней полосы, но формально —- это молитва. Не было никакого оскорбления Бога, Христа, Богородицы, просто прочитайте текст.
Танец не может быть оскорблением.Наша цель была — политический протест в художественной форме. Ненависти не было никакой, ни капли».